Германия и немцы глазами русских: XIX век » «Германское и немецкое». Русские путешественники в Германии (первая половина XIX века)
Германия филистеров и Германия ученых и поэтов. «Германское» и «немецкое»
Я не случайно выделила последние слова. Почему восхищение «славными, чудными немцами» все же соседствует у Аксакова с пренебрежением к их «мелочной стороне»? В известной степени это диктовалось, возможно, свойственным русским людям того времени смутным ощущением неполноценности, возникшим в петровские времена и требовавшим компенсации в утверждении собственного превосходства. Но кроме того, как у Станкевича, так и у Аксакова можно выявить мотив, который во второй половине XIX столетия станет одним из ведущих в отношении к Германии и немцам русских образованных людей. В наблюдениях Н.В. Станкевича за повседневной жизнью немцев мы не находим никакой критики, но два-три брошенные вскользь замечания намечают черты того, что позднее в образе немца превратится в понятие филистерства. Спокойная жизнь «мещан» - ремесленников, которой они предаются с наслаждением и восхищаются как дети, всем хороша, только «если б эту жизнь дополнить большей любовью к искусству, любовью вообще, немножко сбавить расчетливости - это были бы люди».
И К. Аксаков никогда не забывает повторить, что учености и поэтичности немцев сопутствует «смешная», «мелочная» сторона, отделяющая их от русских людей с их широкой душой и удалью. «Смешное в немцах останется для меня смешным», постоянно подчеркивает он.
Так намечается то, что впоследствии в сознании образованных русских людей превратится в устойчивую дихотомию - различение Германии поэтической и философской, Германии Гёте и Шиллера, Шеллинга и Гегеля, Германии высоких достижений духа - и Германии филистерской, Германии мещан с их главным свойством -бережливостью и расчетливостью, которые обратились в представлениях русских людей в скупость. В конце XIX в. эта дихотомия приняла характер противопоставления высокого германского духа германскому милитаризму, Германии философской, поэтической -воинственной грубой Пруссии, а немцы, по меткому выражению демократического публициста конца XIX в. Н.В. Шелгунова, превратились из «немцев мысли» в «немцев дела».
Это превращение, произошедшее в восприятии немцев в России во время франко-прусской войны 1870/71 гг., было для многих ошеломляющим. Немцы, прославившиеся высокими достижениями духа, в глазах русских наблюдателей в одночасье превратились в свирепых пруссаков, бесчинствующих во Франции и готовых установить свое господство в Европе.
В 1933 г. Д. Хармс, человек весьма образованный и, между прочим, окончивший в Петрограде известную немецкую школу Петершуле, в совершенстве владевший немецким языком и хорошо знавший немецкую культуру, писал неизвестному корреспонденту: «Дорогой Доктор! Я до сих пор называю вас "Доктор", но в этом уже нет ничего медицинского: это скорее в смысле "Доктор Фауст". В вас еще много осталось хорошего германского, не немецкого (немец-перец колбаса и т.д.), а настоящего германского Geist’а похожего на орган. Русский дух поет на клиросе хором, или гнусавый дьячок - русский дух. Это всегда или Божественно, или смешно. А германский Geist - орган». В этих словах хочу обратить внимание не на сопоставление немецкого Geist’а и «русского духа», а на различение «хорошего германского» и «немецкого (немец-перец колбаса и т.д.)». Это устойчивое представление-противопоставление сохранилось и много позже, и даже в годы Отечественной войны 1941-45 гг. в пропаганде был широко распространен тезис об удивительном «несовпадении» Германии Гёте и Бетховена и гитлеровской Германии, вернее, о гибели того германского Geist’а, о котором писал Хармс.