Еще важнее такое заключение цензоров, сделанное в июне 1916 г.: «...все были поражены, увидя подготовку врага в техническом смысле. Высказываются вполне сознательные мнения о силе его, о его умении укрепляться». Теперь все признают, что немцы - враг «лютый и упорный».
Кроме того, выяснилось, что немецкое командование и вообще немецкие власти заботятся о своих солдатах так, как и не снилось в российской армии. В начале 1917 г. цензоры приводили такую выписку из письма «нижнего чина», вошедшего в отбитые у неприятеля немецкие окопы: «Говорили: у него нечего кушать, а у него везде хлеб белый, колбаса, папиросы, масло, водка, а говорят, что он отощал, у него в окопах электричество горит, он живет в окопах, как в городе».
Подобных сведений немало в цензурных материалах.
Крайнее удивление и раздражение вызывало и то, как немцы вели себя на захваченных землях. Особо отмечается в письмах и показаниях их отношение к церквям, где устраивались жилые помещения для солдат, а то и конюшни, разрушалось внутреннее убранство, осквернялись иконы.
Цензоры отмечали заметное изменение лексики армейских писем: «И офицеры и нижние чины, говоря о немцах, не стесняются в выражениях, называя их «проклятый немец, варвар, людоед»". Мелькают выражения «подлые твари», «изверги австро-германцы», «эти мерзавцы», «злые», «звери», «нехристы», «немецкая дрянь», «зверь дикий», «хищный враг», «проклятый злодей», «вампир», «душегубная сволочь немецкая», «не люди цивилизации, а какие-то звери непроходимых лесов», «деревяшки, а не живые люди».
И, как это обычно бывает, все то, что было подмечено в поведении немцев в экстремальной ситуации войны, в момент резкого изменения представлений о ценности человеческой жизни, возникновения возможности свободного проявления жестокости и агрессивности и безнаказанного осуществления насилия; все то, что следовало бы расценить как преступления военщины и извращенное поведение психически неустойчивых личностей, в массовом сознании, занятом поисками врага, переносилось на немцев как нацию вообще. Характерно, что в описаниях «немецких зверств» неизменно присутствуют все те стереотипы, которые возникли относительно немцев уже давным-давно и, как приходилось неоднократно показывать в других очерках, были результатом наблюдений за «русскими немцами» - немецкая педантичность, холодность, самомнение, заносчивость, презрение к русским и др.
Не следует при этом упускать из виду, что именно в 1916 г. в армии стали отмечаться случаи братания с противниками. Но это, по моему мнению, объяснялось вовсе не каким-то смягчением отношения к ним, а тем, что солдаты обеих сторон устали и не видели реальной перспективы «замирения». Русские солдаты были доведены до крайности отсутствием сколько-нибудь сносного питания, обмундирования, нехваткой оружия и боеприпасов, грубостью многих офицеров. Не подлежит сомнению, что свою роль сыграла и революционная агитация в войсках обеих сторон.
Хорошо известно, что первая мировая война породила духовный кризис в европейском и в российском обществе. Произошел слом старых ценностных ориентаций, изменилось отношение к жизни и к смерти, к другому человеку; внезапно обнажилась давно уже, впрочем, известная правда об отношениях между людьми, народами и государствами, о свойствах человеческой натуры и ужасных возможностях человека и общества, и все это толкало к поискам новых путей и решений, принесших самые различные, подчас противоположные результаты. Говоря иными словами: произошел некий глобальный «обвал ментальностей». Но каково было проявление начальной стадии этого переворота - во время самой войны - в России? В данном очерке речь шла только об одной характеристике этого переворота. Произошло ли в России кардинальное изменение отношения к немцам и Германии? Нельзя ответить на этот вопрос однозначно.
Представления о немцах и отношение к ним могли изменяться на разных этапах войны, в разных частях армии в зависимости от успехов или неудач в военных действиях и даже от отдельных военных эпизодов. То же самое можно сказать и об отношении к немцам в российском тылу: те антинемецкие погромы, которые происходили в Москве и Петербурге в 1915 г., конечно, были немыслимы в деревнях и даже в провинциальных городах.